Пилин Алексей

Это было вчера. Я вышел на улицу и закурил. К тому моменту я не спал уже двое суток, и у меня сильно болела голова – таблетки не помогали. Меня слегка пошатывало – от недосыпа, от нервного напряжения и алкоголя. Я не брился неделю, на мне были голубые затертые почти до дыр джинсы, черная футболка и грязные кроссовки. Носки я в течение последних полутора недель не надевал – я просто вставал утром, натягивал джинсы, лежавшие на пыльном полу у кровати и кроссовки (футболка была уже на мне – я спал в ней) и выходил на улицу, если надо было куда-то идти.

Вчера я шел на встречу с Аней. Когда я подошел, она уже ждала меня у ворот, за которыми начиналась территория больницы. Она работала в ней медсестрой. На ней был белый халат с коротким рукавом, и я бросил взгляд на её руки. Ей было ещё тяжелее, чем мне, и я всерьез за неё опасался. Как-никак, она работала в больнице и наверняка имела доступ к какой-нибудь отраве. Но никаких следов уколов я не заметил. Хотя, глупо было бы полагать, что она станет колоться, есть ведь много других способов, после которых не остается явных следов на теле. Я посмотрел на её лицо. Выглядела она ужасно – под глазами синяки, лицо уже даже не бледное, а какое-то мутно-желтое, без тени какого-либо выражения. Я испугался – такое лицо у неё было только после изнасилования, 7 месяцев назад. Тогда она почти все время лежала – сначала в больнице, потом дома, никак не могла набраться сил, чтобы полноценно двигаться. Лежала и почти не разговаривала. Мы все почти не сомневались, что она невольно вспоминает тот вечер. Все, кто приходил к ней, пытались отвлечь её от этих воспоминаний, но, по-моему, у нас это плохо получалось. Но, должен признаться, мы все надеялись, что она сможет вспомнить приметы того ублюдка, который это сделал, чтобы милиция могла начать розыск. Однако всё, что она могла вспомнить, это что он был «высокого роста, бритый». Он зашел вместе с ней в подъезд её же дома, когда она возвращалась с работы. Мы – её родители и я – ждали её в их квартире. Хотели поужинать все вместе. Её родители очень хорошо ко мне относились, любили, когда я приходил. А тот вечер был особенным – накануне мы с Аней решили, что поженимся, только подкопим денег немного – мы хотели устроить грандиозное празднование где-нибудь за городом, пригласить как можно больше народу, всех друзей, родственников, знакомых и гулять там дня два-три. Я тогда работал начальником отдела по операциям на денежном рынке в одном солидном банке, неплохо зарабатывал, так что долго бы ждать не пришлось. Мы все втроем находились в квартире на третьем этаже, накрывали на стол, а на первом в это время какой-то мудак приставил нож к её горлу и снял джинсы... В 21:50 я вышел из квартиры, чтобы встретить её у метро. Вообще-то район у неё спокойный и дорога от метро до её дома хорошо освещена, но во дворе, разумеется, светил один-единственный фонарь, да и то только до тех пор, пока гопники не выбивали новую лампочку. Как оказалось, в тот вечер она сбежала с работы чуть пораньше, минут на 15, чтобы поскорее попасть домой. Я нашел её лежащей около входной двери. Она лежала на правом боку, поджав ноги и опустив лицо в пол, и плакала. Левой рукой она прикрывала голову, как будто боясь, что что-нибудь упадет на неё сверху. Волосы были растрепаны, юбка лежала рядом на ступеньках. Что было дальше, я помню смутно. Видимо, я вызвал скорую по мобильному, позвал её родителей. Бесконечно долго ждали, пока приедет скорая. Из квартир выходили соседи, что-то говорили – не помню, что. Несколько дней она провела в больнице.

Её пытались привести в чувства. На неё страшно было смотреть. В её глазах не отражалось ничего, что позволило бы назвать её живой. Абсолютно ничего не выражающий взгляд – это страшно. Её взгляд ничего не выражал, потому что она практически ничего не чувствовала. Она потеряла всякий интерес к жизни. Удивляюсь, как она не сошла с ума тогда.
Мы каждый день спрашивали её, не вспомнила ли она какой-то детали, приметы этого мудака, но ответ каждый день был один и тот же. Все, что могли сказать в милиции, это что он, видимо, полный псих, раз решился на такое прямо в подъезде около половины десятого вечера – время, когда многие ещё возвращаются домой. Это ей очень сильно помогло… Насильника они, конечно же, так и не нашли, зато на следующий день очень быстро смогли найти Аниного отца – ещё бы, он даже и не прятался, а сам пошел в милицию и сказал, что нашел того типа и убил его. На самом же деле он, поняв, что насильника его дочери, скорее всего, не найдут уже никогда, вышел на улицу и убил первого попавшегося бритоголового мужчину высокого роста – три ножевых ранения прямо в сердце – он действовал очень сосредоточено и не бил куда попало. Ещё бы, это ведь преступник, человек, изнасиловавший его дочь… Его до сих пор держат в психушке и не похоже, чтоб собирались выпускать.

А ещё через неделю врачи сообщили радостное известие – Аня беременна. Нет, не от меня. Хорошо, что стало известно, пока ещё никто не оправился толком ни от первого потрясения, ни от второго – так как-то незаметнее прошло… Стали готовиться к свадьбе – несомненно радостному событию в жизни двух любящих друг друга людей. Поженились. Правда, свадьба наша отличалась от того, что мы хотели устроить. Слезы матери невесты, обморок матери жениха и полное молчание отца жениха в течение всего праздника не входили в планы. Равно как равнодушие и даже апатия самих молодоженов…

Потом началась супружеская жизнь. В медовый месяц Аня ехать отказалась, хотя я предлагал. Мне казалось, что это помогло бы ей отвлечься. Она так не считала, а может, просто не хотела отвлекаться. Вообще, жизнь не остановилась, хотя многие, наверное, думали тогда, что так и случится. Мы по-прежнему любили друг друга и, во всяком случае, я – любим до сих пор. Мы так же ходили на работу, ели, пили и так далее. Я знал, что моя жена ждет ребенка не от меня, а от насильника. Самое интересное, что мне было не то чтобы все рано, но меня это мало волновало. Не в смысле, что мне не жаль было Аню – разумеется, в этом смысле я страдал и переживал за неё. Но меня почти не волновало, что ребенок не от меня. Для меня имели значение две вещи – что Аня мне не изменяла и что это её ребенок. Мне этого было достаточно. Я собирался любить и ухаживать за этим ребенком, как за своим. Я уже его любил и считал своим. Может быть, поэтому мне было легче, чем ей. Две недели назад Аня родила. На 2 месяца раньше срока. Родила она девочку, как я и хотел. Но врачи сказали, что имеются какие-то там серьезные отклонения (в момент, когда они это нам объясняли, я не мог ничего адекватно воспринимать. Да и какое имеет значение, как называется то, что убивает твою дочь? Что бы изменилось, если бы я сейчас мог точно назвать, что это были за отклонения? ), и они не знают, будет ли она жить. Они сказали, что такие отклонения случаются редко… Насилуют в подъезде своего же дома полдесятого тоже редко. В течение этих двух недель они поддерживали жизнь нашей девочки с помощью каких-то аппаратов, трубок, уколов и прочего. А мы смотрели на свою дочь – всю в трубках, по одной что-то поступает внутрь неё, по другой, наоборот, вытекает. Я ушел с работы – бессмысленно было оставаться, меня бы все равно выгнали рано или поздно – я не мог ни на чем сосредоточиться, а на моей работе без этого невозможно продержаться и недели. А Аня три дня назад вышла на работу – не хотела сидеть дома. Позавчера нам сказали, что наша дочь выживет. Но никогда не станет нормальным человеком. Она не сможет говорить – только издавать бессвязные звуки, двигаться она будет с трудом, а развитие умственных способностей и способностей к восприятию окружающего мира в целом будет очень низким, почти никакого развития не будет. Проще говоря, наша дочь вырастет и станет живым трупом. Да и пока растет, тоже будет живым трупом

Вчера я встретил Аню у ворот её больницы, я поцеловал её, и она отдала мне коробочку, в которой лежал шприц, уже заправленный. Не знаю, чем. Я никогда не интересовался медициной, химией и тому подобными вещами. Поэтому я даже не стал спрашивать, что это. Знаю только, что, по словам Ани, это должно было подействовать не сразу, а через пару часов. Я пешком дошел до больницы, где находилась Настя – так мы её назвали. Идти пришлось довольно далеко, но ехать на общественном транспорте не было ни малейшего желания. Вообще, последнее время совершенно нет желания видеть людей. Поэтому эти две недели я хожу пешком – говорят, полезно – и преимущественно днем, когда все на работе. Я поднялся на второй этаж, там была палата, в которой находилась Настя, и встретил обычные сочувствующие взгляды врачей и дежурной медсестры. Я зашел в палату, сел на стул и стал смотреть на Настю. Маленькое тело, все в проводках и трубках, все по-прежнему. Глазки закрыты, а сама она и не шевелится вовсе, хотя ещё жива. У меня промелькнула мысль-вопрос о том, последнее ли это горе в серии несчастий, начавшейся по вине того козла, или цепочка ещё закончена? Или, например, меня завтра посадят? В любом случае, нужно было сделать то, ради чего я пришел. Я достал коробочку и вынул из неё шприц. Делать укол я потренировался дома на подушке. Хотя зачем, сам не знаю, Настя все равно ничего не чувствовала, хоть режь. Сделав укол, я посидел минуту, сказал Насте «прощай», поцеловал её и вышел. Часа через два, если верить Ане, я должен был стать убийцей. И стал. Нам позвонили домой и сказали, что они чудовищно ошиблись в своем прогнозе, и что Настя все-таки умерла. Приносили свои извинения, соболезнования… им оставалось только добавить «похороны за наш счет». Разумеется, никто и не думал разбираться, почему именно она умерла… Пойду к Ане в больницу – она обещала поговорить, чтобы меня взяли охранником. Надо же нам на что-то жить.